Отчий дом на Глуховской площади

Вячеслав Рыженков

Родители моего отца, мои дед Алексей и бабушка Евдокия происходили из Переславского уезда, что располагался в конце 19 века во Владимирской губернии. Дед – Рыженков (Рыжонков) Алексей Ефимович родился в 1894 году в деревне Тукаленке. А семья будущей жены деда Алексея – Евдокии Ивановны Маркеловой проживала в селе Ермово. Бабушка была на семь лет моложе деда.

Алексей Ефимович прожил 72 года, Евдокия Ивановна – только 67.

Поселения Тукаленка и Ермово расположены в пяти верстах друг от друга. Таким образом, дед и бабка выросли в одной и той же местности, где все жители их родных деревни и села хорошо знали друг друга. Правда, дед Алексей смолоду надолго уехал на заработки, причём прямо на заводы Петербурга. Возвращение его домой произошло через много лет. В родной деревне дед объявился внезапно, уже после двух прошедших войн: Первой Мировой и Гражданской. Было ему тогда под тридцать. В Тукаленке Алексея давно не ждали – считали исчезнувшим с глаз родни навсегда. То есть: либо прочно обосновавшимся в городской жизни, либо погибшим на одной из войн, а то и просто «неизвестно где сгинувшим».

Пришлось деду, чтобы не выяснять сложных отношений с родственниками, прежде всего с родными братьями Михаилом и Григорием, поискать для себя иной выход. По деревенским традициям это означало - найти подходящую деваху на выданье с тем, чтобы прийтись ко двору в зятьях, у тестя и тёщи. Нашёл он себе невесту - Дуняшу только в соседнем селе, но зато в весьма приметной семье. Евдокия была дочерью Ивана Павловича Маркелова, которого знала вся округа. Маркелов жил крестьянином лишь в малой мере, в своём деревенском доме появлялся только наездами, а его домашнее хозяйство выделялось среди других дворов роскошным яблоневым садом и пасекой.

Постоянно же отец Евдокии работал в Москве. Он был кондитером в одном из подразделений большого заведения Абрикосовых, превратившегося в будущем в комбинат «Красный Октябрь». Правда Маркелов Иван Павлович был умельцем не по шоколаду, а по засахаренным фруктам и сладкой выпечке. Но именно таким образом он и имел возможность добывать семена для выращивания яблонь редких и невиданных в родном селе сортов. С деревенским хозяйством Маркелова, кроме его жены Ксении Трофимовны, управлялся единственный сын, брат Евдокии. Она же была старшей из троих дочерей, ещё не выданных замуж. Дом родителей покинула пока лишь самая старшая дочь – Дарья, переселившаяся к мужу в Деревеньки. Евдокии же, тем не менее, было уже заметно за двадцать. Она уже тоже пробовала, хоть и неудачно, совсем перебраться в Москву. Но постоянной, надёжной работы не находила, время было слишком тяжёлое.

Рыженковы: Алексей Ефимович, Евдокия Ивановна

Брат Евдокии был ещё молод, а потому приход в Маркеловский дом бывалого мужика Алексея Рыжонкова был встречен с искренним согласием. Обвенчавшись, Евдокия и Алексей прожили здесь несколько лет вплоть до 1929 года. К тому времени сын Ивана Павловича (кстати, тоже Алексей) заметно повзрослел, в доме Маркеловых стало тесно. И вот поздней осенью того же 1929 года, управившись с урожаем, мой дед съехал со своей женой и детьми не только от тестя, но и вообще из деревни. Целью своего переезда он выбрал город Богородск, который совсем скоро станет называться Ногинском.

Двинулся Алексей Ефимович в путь на двух груженых подводах, санная дорога ещё не установилась. На тот момент детей у него и Евдокии было уже трое. Две дочки: Валентина четырёх лет и на руках матери годовалая Антонина. Третьим был мой отец Борис, двух с половиной лет. Конечно, отец не мог помнить переезда родителей из родной деревни, хотя потом и утверждал иное. Рассказывал даже какие-то подробности, вроде того, как он незаметно отстал от подводы, запряжённой конём Графчиком, и чуть не потерялся.

Места деду с бабкой в Ногинске никто, разумеется, не подготовил. Несколько лет мыкались они между Грабарями, Починками и Ямкином. Для начала обосновались Рыжонковы в пригороде Ногинска и Глухова – в Починках, сняв под жильё деревянную баню. Там родилась и третья их дочь, Юлия.

По скупым рассказам моего отца, его родители переселились в Грабари (вблизи от более позднего посёлка Полигон), лишь только дед Алексей сумел устроиться на Глуховский комбинат, рабочим в строительную службу. На этот раз чьей-нибудь бани там уже не нашлось, пришлось соглашаться на тёмный чулан, зато до фабрики стало ближе добираться. Так и жили они, то и дело переезжая, снимали для жилья то чулан, то баню.

Наконец, окончательно закрепившись на Глуховском комбинате, даже возглавив там плотницкую бригаду, обрёл Алексей, теперь уже Рыженков, и свой постоянный «дом». Ему разрешили фактически самолично соорудить небольшую деревянную пристройку к дальнему торцу кирпичной казармы, одной из самых старых, Морозовских.

Я очень приблизительно представляю, в каком году была сооружена, наконец, заветная пристройка к дальнему торцу старинной казармы, как постоянное пристанище деда и бабки. Это означало для них - получить по-настоящему своё жилище, а не съёмный чулан или чужую баню. И всё-таки насчёт сроков этого события есть у меня некоторое собственное предположение, и думаю, оно достаточно аргументировано.

Старый наплавной мост

Известно, что изначально Ногинский трамвай, пущенный в 1924 году, ходил только до Глуховского моста. Через Клязьму он не переезжал. Старый наплавной мост, построенный ещё при Морозовых, был для прокладки рельсового пути непригоден. Впрочем, вероятно никто из властей и не планировал тогда вести трамвай дальше. Ведь само трамвайное сообщение, организованное в то скудное время, было экзотическим выходом из сложившегося в Богородске катастрофического положения. Текстильные фабрики работали на остатках сырья, по большей части добываемого даже из прежних отходов. И потому Истомкинская фабрика была полностью остановлена, а рабочих решили задействовать на Глуховских, сосредоточив там все ресурсы. Для того и потребовался трамвай – возить людей из Истомкина до Глухова. Электричество же в условиях Богородска было доступнее бензина, уездные электростанции работали на местном торфе.

Дорога в сторону Глухова. Конечная остановка трамвая до 1937 года

Но в 1937 году трамвайную линию всё-таки не забросили, а наоборот - продлили ещё в полтора раза, доведя до Октябрьского посёлка. И это стало возможным только после постройки нового моста. Иными словами – мост строили в 1936 году. Но, как мне известно по рассказам бабушки Евдокии, в строительстве Глуховского моста самое активное участие принимала и дедова плотницкая бригада.

Напрашивается очевидная картина: строится мост, к нему свозятся штабеля брёвен и толстых досок, а казарма, та самая, вот она - стоит совсем рядом. Гораздо проще решить вопрос с руководством комбината о возведении пристройки, которую достаточно просто прилепить к боковой стене казармы. Проще, чем в любом другом случае. Этот небольшой дополнительный объект (не частный, кстати – ведь это строится будущая принадлежность предприятия) можно возвести попутно, внеурочно и в паузы, не отвлекая специально бригаду и не изыскивая материал – по большей части брать его из некачественных отходов.

Новый деревянный мост с рельсовыми линиями

Тем более – дед был не один, пристройка с самого начала возводилась на несколько семей – с отдельными выходами сразу на улицу на разные стороны. Ещё одним нуждающимся в жилье, например, был некто Буланкин. Правда, мне это стало известно случайно. Внук этого Буланкина - Вадим, учился со мной в одном классе. Он тоже мало что рассказывал, но всё-таки сам с рождения жил в другой половине пристройки, помнил моих деда и бабку. Парень Вадик был тихий, дружелюбный, жаль – погиб на Китайской границе во время одного из конфликтов с китайцами в 70-е годы.

Вывод из сказанного прост: дед вселился в пристройку в конце 1936 или начале 1937 года. И брат моего отца – Юрий, родился уже там. Есть у меня и небольшой дополнительный довод. Между четырьмя старшими детьми бабки и деда и четырьмя младшими прошло шесть лет, в то время, как первые четверо появлялись через год-два. Похоже, сказалось заметное улучшение условий их жизни и быта. А вот предыдущие шесть лет по съёмным углам, это совсем не то.

Брат отца - Гурий

И уж конечно в этой пристройке к казарме родился третий сын, третий брат отца – Гурий. Это был 1940 год. А дальше – и две самые младшие сестры, Людмила и Раиса.

Проводы Бориса в армию. В 3-м ряду сестра Валентина, во 2-м ряду по краям сёстры Юлия и Антонина, в 1-м ряду слева Борис, третьим - дед Алексей

Мой отец, Борис Алексеевич, прожил в этом обретённом родительском доме без малого двадцать лет. Здесь прошло его школьное детство, трудные и голодные времена Отечественной войны, оживлённые послевоенные годы молодости, с перерывом на армейскую службу. Отсюда Борис бегал в школу № 1, отправлялся на работу в отцовскую плотницкую бригаду, проезжал мимо своей родной казармы, работая шофёром. Окрестности Глухова ещё с мальчишек стали его родными местами. Мне иногда, в раннем детстве, казалось, что в тамошних лесах отец знает каждую тропинку, когда, бывало, он брал меня с собой за грибами или ягодами. Правда, случалось это не часто. Сам по себе Борис Алексеевич был по натуре замкнутым человеком и в лес предпочитал выбираться в одиночку.

Зато в гости к дедушке и бабушке, он, или сразу вдвоём – папа и мама, брали меня регулярно. И потому глуховская казарма с прилепившейся к ней дедушкиной избушкой, и сама Глуховская площадь, а с советских времён – площадь Ленина, навсегда отпечатались в моей памяти.

У казармы. Бабушка Евдокия, слева дочь Раиса, справа внучка Ольга

Конечно, давно уже площадь эта выглядит иначе. Года и десятилетия не проходили даром, периодически на главной площади Глухова что-то изменялось. Что-то запечатлевали фотографические снимки, а иное и не попадало в объективы фотоаппаратов. Потому теперь представить прежний вид площади можно, только совместив старые снимки и собственные воспоминания.

Начинать, наверное, нужно с моста. Ведь именно мосту и обязана площадь в Глухове своим существованием. В те далёкие времена, когда Захар Морозов решил уйти из скромного здания в черте самого Богородска, где ему стало тесно; присмотренное сельцо Глухово помещицы Жеребцовой сообщалось с городом лишь по просёлочной дороге на Торбеево. Чтобы туда добраться из города, нужно было прежде всего переехать через реку Клязьму. Постоянного капитального моста, кстати, для этого тогда не было. Затем путь шёл через Торбеево, а там вдоль Клязьмы до речки Черноголовки, которую пересекал лёгкий мостик над плотиной, и тут же крутилась мельница. И сразу за речкой, продолжением этой дороги тянулась единственная деревенская улица Глухова.

Фабриканта Морозова, с его широкими планами, такой вариант проезда не устраивал. Ему нужна была переправа через Клязьму, которая пропускала бы грузы без задержки, и которую ни с кем не надо делить. То есть – своя.

Потому же он и дорогу тоже проложил свою – прямо по чистому полю, за пределами Богородска от его восточной окраины, как только купил себе Глухово. И там, где Клязьма делала очередной изгиб, образуя мыс, новая дорога чётко подходила к берегу. Ведь на противоположном берегу была как раз дальняя околица приобретённого Морозовым села, которому с этого момента предстояло постепенно превратиться в промышленный пригород Богородска. Через реку от новой дороги перекинули наплавной мост, рядом с ним расширили затон для лодок и сразу от съезда с моста наметили большую площадку. Для приёма, временного размещения, сортировки привозимых грузов.

Эту площадку и далее предусмотрительно ничем не застраивали, она и дала начало будущей Глуховской площади.

Схема1. Вид площади сейчас

Схема 2. Нанесены объекты, существовавшие до 1980-х годов

Разумеется, говоря про нынешние времена, сравнивая их с годами полувековой давности, прежде всего следует сказать про изменение положения Глуховского моста. Предыдущий мост (в постройке которого принимал участие мой дед) выводил дорогу не на западный, а на восточный край площади, как показано на схеме 2. А потому иначе выглядели и пути проезда через площадь, особенно, если учесть наличие в то время трамвайной линии, а точнее – даже двух.

Кроме того, к концу 19 века, как только скопление Морозовских фабрик начало принимать мало-мальски законченный вид, на самой площади всё-таки построили несколько домиков, среди них дом директора и маленький домик хозяев (большой был в парке). Собственно, из площади получился тогда только трёхсторонний перекрёсток дорог с широкими проездами. И в моей памяти осталось, что сидя в павильоне трамвайной остановки «Площадь Ленина», в 60-х годах, почти нельзя было разглядеть машины, уезжающие в сторону Черноголовского пруда. Они мелькали только в промежутках между стоящими на площади домиками. А те закрывали вид и магазинов, и Глуховского клуба.

Всё изменило строительство и пуск железобетонного моста в 70-х годах. Трамвайная линия и проезд пошли по самому краю площади, а её саму окончательно очистили от последних оставшихся строений. Старый деревянный мост был перекрыт, и через несколько лет сожжён.

Впрочем, не только трамвайные рельсы пересекали когда-то Глуховскую площадь. Бегали по ней и паровозики с короткими составами, причем ещё с царских времён. Они возили ткань от ткацкой к отбельно-красильной фабрике, везли топливо к непрерывно работающим печам и котлам. В топливе, в основном, и было всё дело.

Рельсовые пути через площадь Ленина

Изначально печи морозовских фабрик отапливались дровами. Но расширение дела непрерывно продолжалось и дрова всё меньше устраивали как хозяев, так и их технических специалистов. Таким образом, в 80-х годах Морозовыми было приобретено Дальнинское имение, с селением - деревня Дальняя, и к нему прикуплено одно из имений помещика Рюмина. По-простому оно так и называлось - Рюминское болото. Эти имения с торфяниками стали необходимы фабрикам, потому что последние всё более переходили на торфяное отопление и энергообеспечение.

По дамбе, рассекшей пополам озеро Коверши, затем мостом через Шерну, мимо Карабанова и Тимкова до самой деревни Дальняя, а затем и ещё дальше, была проложена железная дорога. Она относилась к разряду узкоколейных, и катались по ней паровозики, прозванные «кукушками». Они тянули составы с открытыми платформами и высоко надстроенными бортами, специально для торфяных кирпичей. Доставлялись эти составы прямо к топкам котлов, а рельсы тянулись через Глуховскую площадь и дальше, вплоть до Черноголовского пруда. А к самой площади составы подходили вдоль улицы Ильича, попадая на эту улицу там, где она сейчас пересекается с Ремесленной.

Узкоколейка. Место посадки на пассажирский состав

Во времена моего детства паровозики в сторону Дальнего ещё ходили, но уже только пассажирские. Два раза в день, рано утром и вечером. А посадка отъезжающих в вагончики и на открытые пассажирские платформы происходила как раз там, вблизи от пересечения выше названных улиц, за большими железными воротами. Узкоколейный путь по улице Ильича был к тому времени разобран, по его насыпи проложена уже трамвайная линия, ведущая на Полигон. Это был маршрут Ногинского трамвая под номером 2, просуществовавший только десять лет. Потом его вытеснили автобусы, а трамвайные рельсы просто закатали асфальтом.

Но по воспоминаниям старших я знаю, что до Великой Отечественной войны, на те же самые пассажирские составы «кукушек», посадка была еще на самой площади Ленина. Грузились люди недалеко от конторы управления узкоколейками, что разместилась в бывшем маленьком хозяйском доме. Я, конечно, такого не помню, в 60-х годах узкоколейных линий на площади вообще не осталось, а насыпь от той, что шла к Черноголовскому пруду, была также использована под трамвай. Убрали узкоколейку и с Глуховского моста, а ведь там еще в 50-е была ветка, проложенная, было, до станции Захарово (тогда ещё не пассажирской).

Выезд с Глуховского моста трамвайной и узкоколейной линии

Взамен всех этих паровозных путей провели единственный новый, прямо вдоль берега Клязьмы. Но он, правда, был сразу в две колеи: туда и обратно. Это было уже чисто сообщение между разными фабриками комбината. Вот этот путь в моё время активно использовался и действовал ещё несколько лет даже после постройки нового бетонного моста.

Узкоколейка вдоль берега Клязьмы у съезде с нового моста

Трамвайная линия разветвлялась на маршруты 1 и 2 прямо на Глуховском мосту. Интересно было когда-то, сидя на остановке, наблюдать, как разворачивается трамвайчик, пришедший от Полигона. Пассажиров высаживали напротив проходной фабрики ОКФ (там была крайняя остановка второго маршрута), и пустой вагончик катился дальше, заезжая на мост. На мосту он останавливался и шёл задним ходом, уже по другой, 1 линии, прямо до главной остановки. И отсюда, остановившись на мгновение, снова передом, по третьей линии разворотного треугольника, возвращался на исходную точку, уже головой в нужную сторону. Это было гораздо зрелищнее, чем обычная остановка с разъездом, каких по городу хватало.

Трамвайная линия маршрута №2

Я хорошо помню павильон трамвайной остановки «Площадь Ленина». Ещё бы! Ведь павильонов тогда не было ни у «Чайки», ни у хлебного магазина, ни у Рабочей улицы. А тут, как домик со скамеечками!

От трамвайного пути он располагался в сторону берега Клязьмы, а вплотную к нему, почти под одной крышей с ним, приютился и пивной киоск, или попросту – пивнушка. Киоск был деревянный, с застеклённой витриной, через окошко в которой клиентам прямо на улицу выдавались кружки. Впрочем, точно таких же пивнушек-двойников по Ногинску было много. Лично я могу перечислить такие: по дороге к Глуховскому парку – первая, у остановки «Нарсуд» (в просторечьи – Шалаевская) – вторая, на противоположной стороне той же улицы, но в сторону переезда возле тогдашнего швейного ателье – третья, на вокзале – четвёртая, напротив входа в кинотеатр «Юность» - пятая…. Все эти киоски были узнаваемо выкрашены в одинаковый синий цвет. И однажды, видимо по единому плану, они все стали одинаково тёмно-зелёными.

Остановка, трамвай сворачивает на Глуховский мост

Я так хорошо помню эту Глуховскую остановку из-за того, что дом дедушки Алексея и бабушки Дуни был от неё совсем рядом. Он ведь представлял собой часть западной границы Глуховской площади, примерно так же, как тамошний клуб – часть северной. Достаточно было пройти вдоль трамвайных рельс, перейти их там, где трамвай поворачивает, и почти сразу вдоль торца дома (он же казарма) оказаться в его внутреннем дворе. Этим двором пройти вдоль здания казармы до противоположного торца, к которому и примыкала дедушкина пристройка.

Вид на остановку в направлении казарм

Фотографии, на которой можно было бы подробно разглядеть эту казарму, я так и не нашёл. Не было её и в нашем семейном альбоме. Более того, нет о ней и записанных воспоминаний, видимо потому, что к тому времени, когда такие воспоминания приобрели популярность, этой казармы уже не существовало. Немалых трудов стоило выяснить, что называлась она Барановской, а до этого – горелой. И конечно после революции, когда всем глуховским казармам обновили имена, получила она имя Розы Люксембург. Так, по крайней мере, утверждают некоторые записи в метриках.

Глуховская площадь и Красный двор на плане 1872 года

Зато на плане Богородско-Глуховской мануфактуры от 1872 года здание это легко разглядеть. Уже там оно обозначено, как помещение для рабочих.

А ведь таким её назначение было не всегда! Здание это, как и ещё одно, в одну с ним линию было построено в конце 40-х годов 19 века. В них на всех этажах изначально ткали на ручных станках. Морозовская мануфактура тогда только делала на новом месте первые шаги. Улица деревенских домиков, оставшихся от «Жеребчихи, Глухово тож», ещё стояла нетронутой. В ней по-прежнему жили крестьяне, приобретённые Морозовым вместе с бывшим поместьем. Правда, теперь они были освобождены новым хозяином от крепостной зависимости, а заодно и от пахотной земли. И поневоле стали первыми рабочими Глуховки.

Эти новоиспечённые рабочие и возводили начальные корпуса будущей мануфактуры. Под руководством инженеров Людвига (Льва Герасимовича) Кнопа, компаньона-посредника Морозовых, был выстроен трехэтажный прядильный корпус. Он встал вблизи бывшей Жеребцовской мельницы, стоявшей прежде на плотине Черноголовского пруда, но к тому времени сгоревшей. Так изменилась одна из околиц бывшего сельца. А попутно с прядильной фабрикой, окаймляя площадку будущего комбината, были выстроены и те два корпуса ручного ткачества. Их расположили как раз по краю возникающей Глуховской площади, у противоположного конца преображающегося сельца Глухова. Это собственно и были будущие первые казармы.

Начало 20 века. Площадь, за ней две казармы

Но ткани в этих корпусах изготовлялись очень недолго. Заведение Морозова быстро развивалось и расширялось.

С расширением производства, в Глухове остро встал жилищный вопрос. Первые работники, бывшие местные крестьяне, так и жили в старых избах, оставшихся после их “освобождения”. Но теперь производству требовались и новые рабочие. Стоить избы, так займёшь ими в Глуховских владениях Морозовых всё свободное место. К размещению людей теперь требовался другой подход. А потому, с постройкой и запуском механической ткацкой фабрики, под жильё для рабочих в 1850-ых годах переоборудовали два ручных ткацких корпуса.

Эти здания теперь стали границей между площадью и так называемым «красным двором». Одна казарма получила название Брюсовской (за небольшое сходство с домом Брюса в Глинках), а другая была прозвана рабочими «горелой», так как сгорела в ночь, как раз во время визита к Морозову губернатора Баранова. Казарму, разумеется, отремонтировали, и вновь заселённая она была названа Барановской.

Прямо через площадь видна Брюсовская казарма. Дом Брюса в Глинках

Затем снесли и избы бывшей деревни, а на их месте возвели дома для технического директора, мастеров и механиков. Большинство из них были англичане. Под их руководством готовились кадры слесарей, подмастерьев и смотрителей. Дома для англичан – и специалистов, и рабочих, были двухэтажными – низ каменный, верх деревянный. Но и эти дома простояли недолго. В 1870-ых, на их месте были построены две новые казармы, позже соединенные в одну, которая так и получила в просторечье название “англичанской”. Таким образом, три первых казармы окончательно отгородили с двух смежных сторон хозяйственную территорию Красного двора. Простояли они до Октябрьской революции, стояли и в 20-е годы, называясь, конечно по-новому: носили имена Карла Либкнехта, Розы Люксембург, плюс казарма Интернациональная.

Теперь уже в наше время, из этих трёх казарм осталась только «англичанская». А как она называлась «по-советски» современные самопроизвольные источники говорят по-разному. Только в ранних советских метриках можно найти точные записи – всё-таки имени Либкнехта, а не Розы. И я нашёл единственное свидетельство, какая именно из трёх первых казарм называлась «горелой». Вот оно: «Когда моя мама потеряла родителей, она пошла к Арсению Ивановичу Морозову, который узнал, что она - дочь старостихи, осталась одна, без родителей. Он определил ее на работу в контору и выделил комнату в казарме, которую все называли «горелой» (сейчас на этом месте в Глухово установлен монумент «Родина-мать»). Мама стала работать, а по выходным посещать клуб, участвовать в художественной самодеятельности». Сергей Козлов, «Глуховский клуб», из воспоминаний Дмитриевой Ю.М.

Пристройка, где поселились мои дедушка Алексей (по-домашнему Лёня) и бабушка Дуня, прилепилась к казарме, которая действительно стояла на месте этого монумента, она располагалась крайней к Клязьме, перпендикулярно берегу. И уже за ней в знакомое мне время проходили вдоль реки две нитки узкоколейной дороги, связывающие Ткацкую и Отбельно-красильную фабрики.

Таким образом, именно эта казарма называлась Барановской.

А вот Брюсовской казармы, что прежде стояла между нашей и англичанской – уже не было. В годы моего детства по тому месту, где она когда-то была построена, уже проходила трамвайная линия. Снесли её перед войной, или позже – в 50-е, этого я сказать не могу.

Обретённый наконец дом, в котором вырос мой отец, саморучная дедова пристройка, или «приделка», как называли её иногда мои тётки, вне всяких перетолков - могу это подтвердить - выглядела очень добротно. Видно было, что дед её строил для себя, и при том действительно был первостатейным плотником. Мне случалось в ней бывать неоднократно, вплоть до 1963-го года. Помню её до сих пор достаточно хорошо. Прямой скат крыши от каменной стены казармы, и под ним с торца в стенке пристройки два больших окна. В боковой стенке маленькое оконце чулана и обшитая, утеплённая дверь. Тут же, под оконцем кустик или два, и широкая скамейка, сидя на которой встречал нас иногда дедушка Лёня.

Рисунок Барановской казармы с пристройкой (вид со двора)

Внутри за дверью маленькая прихожая. Из неё влево – дверь в чулан, прямо – проход в кухню. Первое большое окно – кухонное. Из кухни, тоже влево, проход в комнату. Комната уходила дальше, и, огибая печку, становилась шире. Там, в кармане, было второе окно. А над чуланом и немного нависая в комнату, широкие полати. Безусловно, по тем временам такое жильё соответствовало размерам средней избы, то есть вполне могло считаться успешным приобретением на новом месте жительства. Конечно, нет парового отопления и водопровода, как в казармах, зато своя кухонька, а не общая, и чуланчик тоже не лишний.

Первое время после своего бракосочетания родители мои бывали у отцовых родителей очень часто, и постепенно стали брать с собой и меня. Сначала только отец, как соберётся один, то – сам на велосипед, меня - на раму, и помчались. Позже, когда я уже мало-мальски стал в состоянии топать на своих собственных ногах, отправлялись и втроём. Поразительно, но трамваем пользовались редко, разве только в обратную дорогу. А это было бы очень удобно, от трамвайной остановки в Глухове до казармы было всего-ничего, да и от нашего домика на Рабочей до своей остановки не намного дальше.

Так нет же, топали пешком.

И вот что странно, если мы отправлялись в Глуховскую баню с отцом и дедом, а это происходило раз в неделю, то обязательно трамваем! Причём, по тому же маршруту. Видимо одно дело – процедура и совсем другое – развлечение. Свои ноги, не отсохнут. Но, в общем-то не помню, чтобы я сильно капризничал по этому поводу.

Единственное отвратительное обстоятельство портило всё впечатление – снующие между фабриками паровозики с одной-двумя гружёными платформами. Как перейдёшь по мосту на Глуховскую сторону, вот она – узкоколейка. Понятно, никаких шлагбаумов, а люди через мост идут и идут…. Тут и вдарит машинист по ушам своей сиреной, как подъедет поближе! Ужасный визг, сверлом в уши. Хочется бежать куда угодно, только прочь и забиться где-нибудь поглубже, только бы не слышать этого визгливого рёва.

Но в остальном всё прекрасно – я любил бывать у бабушки Дуни. Дед-то Лёня уже был там мало заметен, бывало, что и вообще не спускался с полатей. А вот бабушка явно была самой главной – признанной хозяйкой. Было шумно, интересно, народу всегда толклось много, сегодня нет одних, завтра других, но всё равно – вся комната полна. Можно было бродить среди взрослых, а другой раз – забраться по лесенке на полати, чтобы смотреть на всё сверху.

И даже сам деревянный мост, который мы переходили по пути к деду-бабке, был тоже хорош, в своей посконной рубленой незамысловатости. Истёртый до белизны дощатый настил под ногами, брусчатые барьеры, перила и узкие перемычки над водой, протянувшиеся к «быкам». Так и хотелось нырнуть под перилину и пройти по такой перемычке. И хотелось, и потрясывало изнутри от невольной робости. Что ни говори, главным украшением моста были именно эти «быки», или аванбеки, а если по-русски – лёдорезы. Только ради них мы мальчишками стремились переходить Глуховский мост именно по правой стороне (если смотреть на него со стороны Глухова).

Но довольно быстро закончились эти экскурсии, и случилось это, когда мне было лет пять с половиной. Казарму переселили в многоэтажные новостройки на посёлок Володарского, по Клязьме, совсем рядышком с нами. Было прежде до бабушки на трамвае три остановки, а теперь только одна. Да и та – под боком, рядом с нашей новой 21-ой школой. Не просто так Вадик Буланкин оказался со мной в одном классе.

Примерно через год, уже сам по себе, прибегал я к опустевшей, но ещё стоящей казарме. Хотелось заглянуть напоследок в дедову пристройку. Но её уже не было – начисто, как ножом срезали. Да и сама казарма светилась насквозь. Осталась одна кирпичная коробка, а крыша, чердак, перекрытия по этажам – всё уже обрушили.

А потом заработал новый мост, обновилась и площадь Ленина. Перевернулась очередная страница истории Глуховки и Ногинска.

Поделитесь с друзьями