«Ничегошик» от Бурыличева Владимира
Рыженков Вячеслав
Писатель-драматург Владимир Бурыличев завершил свой жизненный путь в 2017 году. Смерть его была лёгкой и тихой, совершенно незаметной для окружающих. Не услышал про неё почти никто, в том числе и в Ногинске, на малой родине В.П. Бурыличева. Что, впрочем, не удивительно. Последние 20 лет он жил в полном уединении в деревне Кваксино, на окраине Тверской области.
А в свой родной Ногинск Владимир Павлович не приезжал с 1986 года.
Побывал он тогда в редакции местной газеты, в городском театре и у старых друзей. Дело везде кончилось любезными разговорами, но не более. Страна уже металась среди роя проблем, всем стало в том числе, и не до театров. Их постепенно заменяли митинги и воспрянувшие вокалисты-менестрели. А уж тем паче, никому больше не было дела до художественных пьес – ни до старых, ни до новых. Все наконец-то пожелали от жизни такого, чего ещё не было никогда…
Скоро закрылся и Союз писателей СССР, отрёкшийся от всех своих членов, равно как от самых знаменитых, так и от мало известных. И теперь уже можно было не вспоминать о том радостном дне 1975 года, когда Владимир Бурыличев был торжественно в него принят. На фоне надвигающихся перемен никому стали не нужны его заковыристые пьесы про тяжелые проблемы строителей, геологов и колхозников.
Но вот прошло время. И, как это ни удивительно, имя Вл. Бурыличева не ушло в полное забвение. Нет, никто теперь не ставит на сцене его «Сосну-красну» или «Идеальный возраст», однако одно-единственное название всё-таки мелькает по-прежнему, не реже, чем было когда-то. Это – незатейливая сказка под насмешливым заголовком «Ничегошик».
Современная афиша к «Ничегошику»
Волшебная история лентяя и недотёпы, своего рода «русского Пиноккио», правда всё-таки в человеческом обличии, продолжает время от времени выныривать из небытия. Судьбы пьес и книг, как и судьбы людей – часто непредсказуемы.
Потому мне и хочется сейчас напомнить о нашем скромном земляке, авторе озорной детской сказки, пережившей его самого. Всё-таки, не так уж много писателей вышло из маленького неторопливого городка Ногинска.
******
Владимир Павлович Бурыличев родился 23 апреля 1936 года. Он появился на свет в Глуховской больнице, что неудивительно, ведь его отец как раз в это время был заведующим Ногинского районо, и одновременно возглавлял школу имени Короленко.
С сестрой Элей
В начале 1941 года семья Бурыличевых – родители с двумя детьми, Элей и Володей – переехала в Раменское, а в 1946 году – уже в Москву. Там Владимир закончил с серебряной медалью школу № 49 Свердловского района столицы и сразу поступил в Военно-воздушную академию. Но через год, внезапно передумав, избрал для себя рискованный путь, сулящий или успех, или (что бывает гораздо чаще) цепь горьких неудач. Иными словами, он поступил в Литературный институт имени А.М.Горького. Произошло это в сентябре 1957 года.
Надо добавить к сказанному, что отец Владимира погиб ещё летом 1951 г. В семье поневоле главной стала его мать – Евгения Александровна, женщина не без претензий на благородное воспитание, но притом – решительная, умеющая противостоять жизненным невзгодам.
Учёба в Литературном институте шла успешно. Были конечно там, кроме занятий, и характерные советские вехи: летняя поездка на Целину со строительством коровника, затем так называемая практика – три месяца воспитателем в рабочем общежитии. Но жизнь есть жизнь, она тоже понемногу преподносила не только заботы, но и радости. В начале 1961 года Владимир женился на своей сокурснице Марии Сторожевой, актрисе и будущей писательнице, кстати до сих пор весьма почитаемой у себя на родине.
Владимир в студенческие годы
Свадьба их была многолюдной, шумной, обильной, но, впрочем, без лишнего шика. В угощеньях, например, обходились, чем могли. Так, моя бабушка Прасковья (родная тётя жениха Володи) прислала им, прямо из Ногинска, несколько больших фарфоровых блюд холодца, по части которого была признанная мастерица. Зимняя погода позволила благополучно довезти угощение прямо до стола. И гости, в основном те же студенты-литераторы, умяли весь этот холодец за обе щёки.
А потом была избранная творческая дорога, будни в поисках стоящей, не банальной, но одновременно – допустимой темы, и к ней подходящих образов, да порой и нужного слова. Пьесы Владимира Бурыличева одна за другой уверенно обретали сценическое воплощение, по большей части на дальней периферии, но всё-таки не выходили за пределы многих других, им подобных. Случалось ему также, время от времени, писать статьи по актуальным вопросам, лаконичные заметки о футбольных матчах в газету «Советский спорт», да ещё периодически заниматься переводами с английского и французского.
А супруге Марии Фёдоровне кроме всего, подобного перечисленному, приходилось ещё и регулярно выступать с докладами и резолюциями на разных городских и областных совещаниях московских писателей, участвовать в заседаниях правления Союза писателей. И так продолжалось год за годом. Время летело быстро.
Ранняя пьеса Марии Сторожевой
В 1980 году жена Владимира Бурыличева Мария Фёдоровна скончалась после тяжёлой болезни, которая сильно осложняла жизнь супругов в последние годы. Но всё-таки Владимир Павлович чувствовал себя в свои сорок четыре года ещё молодым. Довольно скоро он женился вторично на начинающей поэтессе Татьяне Митрофановой, гордой минчанке с роскошной косой через плечо.
Согласно утверждению, приведённому в воспоминаниях её однокурсницы, а ныне профессора, Олеси Николаевой, Митрофанова Таня была «безумно талантлива». Впрочем, точно также Николаева с плеча характеризует и других студентов, прошедших вместе с ней семинар поэта-фронтовика Е. Винокурова. Хотя по отзывам и других ценителей из писательского круга талант студентки Митрофановой в своё время сомнений не вызывал.
Но увы, крепкого здоровья талант не заменит. Жизнь на долю второй жены Владимира Бурыличева выпала недолгая. У нас дома сохранился на память о Татьяне только сборник Цветаевой, её кумира. Это был подарок, книга исключительной редкости в те годы. Свою же книгу Т. Митрофанова выпустить не успела. Успела она только родить мальчика Пашу, единственного, долгожданного сына Владимира Павловича.
Тем не менее, 80-е годы, судя по всему, несли семье Бурыличевых всё меньше и меньше хорошего. А в середине 90-х Владимир Павлович, уже ни на что не надеясь, ухитрился приобрести заброшенный домик в деревенской глуши. Там он и завершил свою жизнь, оставив людям одиннадцать разноплановых пьес, в том числе и до сих пор не забытого «Ничегошика».
Мне только однажды случилось побывать в гостях у своего двоюродного дяди Владимира, ещё в пору его безмятежной молодости, когда жизнь бывает полна надежд и радостных ожиданий.
Я хочу рассказать об этой поездке, которая запомнилась мне, как видно, уже на всю жизнь. Но конечно не потому, что она имела какое-то большое значение для моей будущей биографии. Просто уж очень она была необычна, не похожа на всё то, что происходило в тогдашней повседневности как самого меня, так и моих близких.
Предшествовало этой поездке, то ли случайно, то ли закономерно, одно смешное событие. В сентябре 1965 года, в самом начале учёбы во 2-м классе, мне вдруг вздумалось написать стихи. А ещё точнее, написать то, что мне самому показалось стихами. С очень простым названием – «По грибы».
Лето того 1965 года было грибное, мы весь август с мамой и младшей сестрой Галей то и дело наведывались в лес. А однажды, уже на выходе, я вдруг нашел очень симпатичный крупный, но молоденький грибок. И на радостях тут же доложил маме следующее:
«Только я домой собрался,
Боровик тотчас попался!»
Она слегка посмеялась: надо же, целый стих… А когда началась в школе учёба, пошли домашние задания с тетрадками и авторучками (кстати, и свежих тетрадок в шкафу пока лежала целая стопка), потянуло меня вдруг записать на бумагу мой «стих». И заодно, присоединить к нему какое-нибудь начало. Но конечно же, то, что тогда у меня получилось, ни капельки не стоит того, чтобы приводить это здесь.
Но я всё-таки потрудился, исписал две странички и кинулся показать своё творение. Кому? Разумеется, маме. Знал, что она будет самым покладистым ценителем.
Мама, как можно догадаться, спокойно одобрила моё начинание. И тогда я (правда, не уверен, что сразу) принялся в той же тетради создавать большое «произведение» про Крокодила Гену. Его - Гену, между прочим, ещё никто в нашей стране не знал в лицо. Книжка пока не вышла в продажу. Но про неё уже заранее рассказали по радио. Мне же тогда не особенно понравилось, что говорили в той передаче преимущественно про какого-то «чебурашку».
А потому я про себя решил – ради справедливости надо написать предысторию самого Крокодила. Как он в море попал на корабль, как приплыл к людям… Ну и дальше уж – что получится. И пусть это будет в стихах! Но мой «Гена», конечно же, застрял через пару недель где-то строчке на двадцатой. Тем не менее, мама всё-таки не раз, молчком, тоже заглядывала в эту тетрадочку.
И уж не знаю, не оттого ли она решила отвезти меня во время зимних каникул в Москву? Главным образам, конечно, в Третьяковскую Галерею, но возможно были там заодно и прочие планы, о которых пока разговора не было.
Поездка наша, кстати, чуть не сорвалась, в ноябре я угодил в детскую инфекционную больницу. В той же Глуховской больничке, что была рядом с площадью Ленина, мои поэтические упражнения странным образом продолжились. Там, и конечно больше от скуки, мы с одним парнишкой принялись уже совместно сочинять разные стишки. Правда такие, которые мамам показывать не принято.
Но всё-таки к декабрю я был уже вполне здоров, и сразу после Нового Года мы с шумом ввалились в московскую квартиру тёти Жени, что на улице Горького. Я чувствовал себя вполне уверенно, так как мамину тётю к тому времени уже хорошо знал. Но вот к нам в переднюю вышел и её взрослый сын. Выглядел он свежо и бодро, хотя и не казался моложе своих 28 лет. Так я впервые увидел маминого двоюродного брата - Владимира Бурыличева.
Что мой дядя - писатель-драматург, три года назад получивший диплом государственного литературного института, я, конечно же, ещё не знал. Да, собственно говоря, если бы даже и знал – не придал бы этому большого значения. Мало ли, чем по жизни занимаются взрослые.
После долгих родственных приветствий мама, подняв голову, удивлённо хмыкнула, оглядывая то ли верх свежих обоев, то ли потолок.
– Да-да! – важно подтвердил дядя Володя. – И всё сами! Своими руками!
– Неужели? Ну, молодцы!
– Да это что! – и дядя поманил нас рукой, отступая в сторону двери, из которой вышел.
– Посмотрите, посмотрите, - одобрила Евгения Александровна. – А я потом позову.
Мы прошли в дверь, вернее в дверной проём, ничем не прикрываемый, прямо в большую комнату. Там, кстати, я сразу узнал огромный ковёр на стене, всё тот же – с тремя богатырями, который помнил ещё с прошлого нашего приезда.
– Вот видишь, - сказала мама, - и в Галерее эту картину тоже посмотрим. Мы в Третьяковку собираемся…
– А-а! Тогда пусть рассматривает, - дядя Володя присел на небольшой диванчик, стоящий напротив. Мама разместилась там же.
– И здесь всё прекрасно, - подтвердила она.
– Да нет! Вот самое главное, - хозяин ткнул пальцем вверх, в сторону большой люстры, всей из тонких стеклянных бусинок.
– Так она же у вас и раньше была?
– А нитки? Все сгнили напрочь. Пришлась разбирать, промывать. А потом нанизывать на новые, каждое стёклышко. И как видишь!
– Да не может быть! Правда? Ну, ты просто мастер.
Довольный Владимир Павлович закивал, комически вытаращив тёмные глаза, так, что даже на горле задвигался острый кадык.
– Ну ладно! – подытожила мама. – А дела-то твои как?
– Только вернулся. Выезжали общаться с народом. Творческая поездка…
– И как там?
– Выступали в клубах со сцены. Кто рассказывал про себя, кто читал что-то своё… Так, больше по мелочи. Не спектакль же нам разыгрывать. Своими силами.
Мама покивала.
– А ты что же? Стихи что ли читал?
– Да нет. Какие уж там стихи… , - потянулся плечами дядя Володя. – Нас предупредили, что люди больше любят частушки.
– Частушки?
– Угу. Вот – пришлось рифмовать!
– Бригадир у нас, что надо, - сходу прочитал он. – Но, когда стоит жара, От его сплошного мата Глохнут даже трактора.
Мама не засмеялась, только улыбнулась и кивнула:
– Да. Это верно!
Дядя приободрился, продекламировал ещё несколько четверостиший. Я запомнил из них только: «Я - румяная картошка,
Корочка поджариста.
Если хочешь заработать,
Потрудись, пожалуйста!»
– Ну? И как они?
– Хлопали, - дёрнув плечами, скромно ответил автор.
– А как твоя «Сосна-красна»?
– Хорошо, - почти отмахнулся дядя. – Вот Маша придёт, скажет.
***
«Сосна-красна» была пьесой, недавно написанной В. Бурыличевым, и довольно скоро она заняла 2-е место на Всесоюзном конкурсе по случаю 50-летия Советской власти. Речь у наших взрослых шла как раз об её постановке на сцене.
Сценка из спектакля «Сосна-Красна». (Вера — Ираида Аксёнова, Зотей — Николай Сверчков).
Что же касается частушек и даже стихов, из них сейчас вряд ли что сохранилось. А копились когда-то в доме ещё и шутливые стихотворные надписи к собственным рисункам Владимира, но только у Евгении Александровны в её «закромах». Дядя Володя всегда считал, что эти виды словесности в его исполнении не имеют никакого серьёзного значения.
Насколько мне известно, жизнь обрела единственная его песня, под неприметным названием «Жёлтый лист».
Бродит тишь по лесам, да по рощицам.
Облетела листва, пожелтев.
Лишь по старому саду разносится
Чей-то грустный, протяжный напев.
Приближается зимушка снежная,
Дождь нагие деревья сечёт.
«Где ж ты, ягодка, красная нежная?» –
Лист последний на ветке поёт.
Вновь весна, всё вокруг улыбается,
Дождик брызжет из солнечных сит.
Просыпается вишня-красавица,
Жёлтый лист, старый лист - всё висит.
Музыку к этой задумчивой песне написал уральский композитор Александр Клещин.
Композитор Клещин
Ещё одна известная мне песня тех же авторов – «Цветущий май», кажется, так и осталась в архивах. Ну, может быть, конечно, когда и прозвучала под музыку в пьесе, для которой была написана, но просто так, в концертном исполнении мне её найти не удалось.
***
Ужинали мы втроём, с тётей Женей. Она расспрашивала всё больше о ногинской родне, в том числе и о моих успехах.
– Да всё нормально, учится. Выдумывает только всякое, разное. Стихи даже пишет…
– И получается?
– Написал вот когда про грибы, мне понравилось. А как начал про крокодила Гену – то в лес, то по дрова.
– Ну ладно. Я тебе завтра дам бумагу, - это уже ко мне, - ты мне их запишешь.
На следующий день, с самого утра заявился Алик, племянник тётушки Евгении. Видно было, что он у неё абсолютно свой человек. Этот великовозрастный парень прошёл прямо к столу, за которым я старательно выводил своё уже полузабытое стихотворение, что-то ещё и досочиняя на ходу. Алик взял у меня листок, прочёл последние написанные строчки.
– «Ножик потерял, в страхе прибежал». Это что, стихи что ли? Так ты бы повеселее что-нибудь! Вроде как: «Потерялся ножичек, ножичек родной. Ножичек родной – милый дорогой». Это, чтоб потом ходить – и петь потихоньку. Ага?
– Вот и сочиняйте вместе, - засмеялась мама. – Один будет стихоплёт, другой куплетист… Заканчивай, потом допишешь, ехать пора.
По намеченной программе Алик должен был нас сначала сопровождать в парк Горького, а в Третьякову мы уже сами – после обеда. Надо сказать, в парке было неплохо, интересно, но уж больно морозно – жуть. И на таком морозе качели, чёртово колесо… Потом в тире, куда мы зашли заодно и хоть чуть-чуть погреться, у меня даже примёрзли пальцы к курку ружья. Стрелял я впервые, конечно не целясь, довольный уже самим процессом стрельбы.
Потом, в Третьяковской Галерее, всё было совершенно иначе – тепло, тихо и красиво. Больше всего мне запомнился «Неравный брак», заплаканное лицо девушки выглядело совсем живым. Но ещё больше восхищали скульптуры мальчиков у лестницы – настоящие человеческие тела! Хоть и золотистые.
– Ну, как сходили? – спросил дядя Володя.
– Очень хорошо! – поспешила мама. – Вот. Альбомчик на память, с репродукциями. Тут даже и написано прекрасно: «Всем нам дороги произведения Рублева, Боровиковского, Тропинина…»
– Какая там была картина Рублева? – спросила она вдруг у меня неизвестно для чего.
Я оторопел. Какого еще Рублева? «Троица», - еле слышно шепнул мне дядя, и я гордо повторил это вслух.
– Отлично, – учительским голосом подвела итог тётя Женя.
Со стороны дядиной половины вошла ещё незнакомая мне женщина, держа в руке какой-то новенький журнал:
– Вот, Лида, посмотри.
– Потом! – строго сказала Евгения Александровна. – Сейчас ужинаем, а там сядем и всё почитаем.
Мария Сторожева
После ужина жена дяди – тётя Маша, уселась в кресло под включённым торшером. Мы все разместились вокруг в мягком полусвете. Тётя Маша громко прочитала:
– Лес чудес. Картина первая. Появляется Вакул с ружьём.
Это была её новая пьеса. Читала Мария Фёдоровна не меньше часа. Потом вдруг закашлялась и вышла попить водички. Там, где-то в глубине квартиры почти тут же зазвенел телефон…
Взрослые сидели смирно, тихо переговаривались. Мне не сиделось, я подошёл к креслу, взял журнал, открыл начало пьесы с фотографией автора, потом пролистал назад.
– Читай дальше, - ласково сказала тётя Женя. Я сел, пьеса была у меня открыта на какой-то странице, но на той ли, где надо?
Я начал наобум, все притихли. Значит, всё в порядке. Когда вернулась тётя Маша, страница была уже мной дочитана и перевёрнута.
– Читаете? Ну, давай. Ух, как далеко вы ушли. Хорошо читаешь, наверное.
– Да он… с пяти лет, - вставила слово мама, и тётя довольно быстро завершила чтение своей пьесы. Было уже поздно, пора было ложиться спать.
Утром, проснувшись, я громко продекламировал:
– Кыр, кыр, кыр! Кра! Отворяйтесь ворота. Отворяйтесь ворота крота старого!
– Ты смотри! – сразу воскликнула Евгения Александровна. – А ведь он вчера сидел и гляжу, совсем не слушает. Но запомнил даже.
– А кто тебе больше всех понравился? – спросила тётя Маша. Они там, оказывается, уже все встали.
– Вакул!
– А ещё.
– Ещё – Мухомор.
–А из девочек? Какая из них на меня похожа?
Я растерялся. Не все имена сохранились у меня в памяти, не все подробности.
– Ну, вот эта… У Мухомора шляпу отняла.
– Зельта! – подсказала мне мама.
– Я на Зельту похожа? – удивлённо, но со смешком переспросила Мария Фёдоровна. Смешок меня подбодрил.
– На Зельту! Из бочки с дёгтем! – весело добавил я, имея в виду один из эпизодов.
– Говори уж прямо, на бочку с дёгтем, - заглянул в комнату Владимир Павлович.
– Всё, хватит! – вмешалась тётя Женя. – Мы сейчас в магазин, а ты сядь и нарисуй. Всех, про кого читали.
Меня вывели в залу, посадили за большой стол с карандашом и бумагой. В квартире оставалась одна Мария Фёдоровна. Не обращая на меня внимания, она сидела в сторонке у окна за маленьким столиком. Потом что-то написала чернилами на пустом листе бумаги. Только одну строчку сверху, и задумалась. Встала, пошла на кухню греметь какими-то блюдцами, и я не удержался, чтобы не заглянуть в тот листок. На нём было написано очень разборчивым, почти печатным невзрослым почерком – «Картина первая». И всё.
Вернувшись, дядина супруга расположилась у телефона. Пошёл один разговор, завершился, потом другой, третий… Речь везде шла об одном и том же: что пьесу «Сосна-красна» нужно поставить в каком-нибудь из театров. С одним собеседником разговор шёл сухо, с другим – вежливо, с третьим – под лёгкие прибаутки. На вопрос, хороша ли пьеса, тётя Маша почти с негодованием отвечала «конечно!». Слушать было интересно, но всё-таки я благоразумно не поднимал головы от собственных рисуночков.
Вернулись мама и дядя Володя. Он подошёл, повертел мои рисунки и спросил, а что я ещё умею рисовать. Я тут же изобразил свой «фирменный» сюжет – Чиполлино с узелком на палке через плечо. Дядя Володя покивал, взял карандаш, поправил луковые перья на голове человечка.
– А ещё?
– Свинью могу нарисовать, - предложил я.
– Это конечно! – засмеялся дядя. – Пятачок и готово. Остальное само дорисуется.
И тут же изобразил кружок, а в нём два маленьких.
– На, дорисовывай.
Я понял, разумеется, каким ему представляется готовый рисунок, хотя прежде сам я свиней рисовал только в профиль. А в фас оказывается – ещё проще. Быстро появилось лицо, уши, шея, плечи… Наш поросёнок, похоже, обретал уже человеческое тело. Теперь – глаза…
– Постой, постой! Их надо побольше, и скосить куда-нибудь. Дай – сделаю.
Затем рисунок, фактически готовый, снова вернулся ко мне, и я вдруг начал писать печатными буквами над свинюшкиной головой: ХР…
–Что-что? – не на шутку оживился дядя Володя. Но я уже дописал – ХРЮК.
– А – а… Эй, Лида, подойди сюда. Смотри! Я уж думал, что он сейчас напишет…
Дядя загородил пальцем буквы Ю и К.
– Ну нет, - покачала головой мама. – До такого он ещё не дорос.
– Ничего! Пусть нарисует ему четыре Звезды и значок Голубя Мира. Я оставлю себе на память. Вот такие Звёзды!
Дядина рука быстро нарисовала на груди хрюшки орден. Я конечно изобразил, как сумел, ещё три, а Голубя мне помог изобразить сам дядя.
– Уноси! – махнула рукой мама. – А мы пока посмотрим, что ты ещё нарисовал. Лучше будет.
Рисунки мы смотрели недолго. Вошёл дядя со своей мамой Евгенией, вместе они переставили стол на середину комнаты. Хоть в наших планах и намечалось вернуться в Ногинск ещё сегодня, но похоже, теперь мы оставались на ещё одну ночёвку.
Взрослые дружно и быстро накрывали стол. По-праздничному. Я пока примостился за столиком у окна, а потом увидел на подоконнике пёструю колоду карт. И не спеша начал раскладывать любимый дедушкин пасьянс на четыре туза.
Мама заметила.
– Гадаешь на картах, ругается наш папа или не ругается, что не едем? Конечно, ругается!
Вряд ли кто сейчас догадается, почему наш папа оказался в неведении о причинах нашей задержки в Москве. У нас в Ногинске дома всего-навсего не было телефона. И у всех окрестных соседей – тоже. Чтобы позвонить сюда - в Москву, требовалось бы идти или ехать через весь город на центральную почту. И там еще сидеть час, или больше.
– Да, гадаю, - ответил я, конечно же слукавив.
– А ну-ка, покажи, - взяла мама остаток от несошедшегося пасьянса. – Ого, неожиданные встречи, какие-то солидные люди! Похоже, некогда ему ругаться. Там у них тоже собралась компания или гости.
(Между прочим, это потом подтвердилось, к отцу и деду завалились на вечер родственники из Электростали).
А тут, к накрытому столу, прибыла своя компания – Людмила и Милица, сёстры Евгении Александровны со всем прочим семейством. Я только глаза таращил: старая бабушка, две дамы солидного возраста, уже знакомый мне Алик, молодая пара и с ними какая-то их подруга… Началось праздничное застолье.
Евгения Александровна (вторая слева) среди родственников
Мне мама велела помалкивать, не привлекать к себе внимания, но всё равно – и хозяева, и гости потчевали меня с разных сторон. Потчевали – и огорчались отказом. Но я, к своему сожалению, после совсем недавно преодолённой желтухи, был сейчас сильно ограничен в выборе блюд. Полгода щадящей диеты! Самую большую тоску и зависть вызывали у меня недоступные пирожные, их на столе высилась целая ваза. Волшебное зрелище! Такого ещё я ни у кого никогда не видел.
Сам этот вечер тоже закончился удивительно. Стол освободили от блюд и приборов, накрыли мягкой скатертью. И началась семейная игра, но не в лото или шарады, а в карты! В дело пошла та самая колода, которая уже побывала в моих руках. Играли в «девятку», а за проигрыш расплачивались спичками - по штучке за каждую нескинутую карту.
В стороне остались только наши писатели, Владимир Павлович и особенно – Мария Фёдоровна. Уж она-то явно ставила себя выше всякого такого, мало серьёзного развлечения. Конечно, никто ничего не высказывал вслух, супруги просто тихо удалились. Вокруг стола и так осталось достаточно народу, от 70-летней бабушки, до меня – девятилетнего мальчишки. О чём взрослые продолжали говорить во время этой игры для меня осталось неизвестным, я ещё был не в состоянии следить и за игрой, и за разговором. А потому, можно остановиться на том, что я уже рассказал.
Домой, тем не менее, мы вернулись с щедрым подарком от дядюшки Владимира – собранием сочинений Пришвина. Больше всего ему обрадовался мой дедушка Иван, перечитавший эти шесть томов от корки до корки. Я вынужден признаться, что помимо заданий из школьной программы, сумел одолеть и оценить у Пришвина только «Кощееву цепь» и «Корабельную чащу».
Больше у «наших писателей» - как выражались у нас дома - я не бывал ни разу. Но это именно я. А в целом общение между нашими домами до конца всё-таки не прекращалось. Периодически к московским Бурыличевым заезжала мама, а после того, как подросла, и моя младшая сестра Галина. Побывал там однажды и наш дедушка Иван. Это было ещё в 1968 году, и как раз совпало с выходом сборника. Того самого, в котором были напечатаны пьесы, премированные от жюри конкурса на лучшее драматическое произведение о труде и рабочем классе СССР, к 50-летию Революции.
Дед вернулся сияющий, и сразу похвалился книгой от племянника. В ней, конечно же, была напечатана «Сосна-красна», а на форзаце щедро раскинулась дарственная надпись всем нам. Как потом оказалось – это было действительно редкостное событие. Произведения драматургов издавались книгами нечасто, дело обходилось репринтными экземплярами и публикациями в журналах.
Автограф на книге В. Бурыличева
Только через одиннадцать лет пьеса Владимира «Бремя славы» также вошла в большой сборник «Советская одноактная драматургия». Среди двадцати авторов там были, кроме Бурыличева – Аркадий Арканов, Виктор Розов, Григорий Горин… И под тем же названием – «Бремя славы», появилась затем уже персональная книга Владимира Павловича, но случилось это только в 1985 году.
Таким образом, самый полный список пьес дяди Володи я знаю только по записке моей мамы. Однажды, после довольно печального разговора, чтобы хоть как-то подбодрить Владимира, она попросила его просто их перечислить. Владимир Павлович заметно сморщился. Полез в стол и выложил потрёпанную записную книжку. А ведь только что, в разговоре, он как раз поделился приятной новостью о скором выходе его персонального сборника. Но всё равно, говорил он об этом как-то невесело.
Мама не поленилась, переписала все названия, а дядя Володя терпеливо ждал, уткнувшись в какие-то листы, отпечатанные на машинке. Машинка к тому времени у них уже была. Вещь далеко не каждому дозволенная в советское время! В магазине не купишь…
Кажется, дядя как раз тогда взялся подготовить новую версию «Ничегошика», чтобы тот лучше подходил, как для сцены, так и для кукольного театра.
Владимир Павлович в 80-е годы
Вот этот мамин список: «Сосна-красна» «Даль прозрачная» «Юность разведчика Кузнецова» «За семью метелями» «Сущий пустяк» «Лирическое отступление» «Лёгкая трагедия» «Ничегошик» «Дальше ехать некуда» «Вредный цех» «Идеальный возраст».
И вот теперь я с удивлением наблюдаю, как в Сети то и дело появляются упоминания о Ничегошике. Трудно поверить, что лет пятнадцать назад я не мог найти в электронном виде его текста. Более того, мне попадались запросы о том, что не подскажет ли кто, где можно приобрести или хотя бы прочитать эту пьесу. Интересовала она и меня, поскольку именно этой пьесе, из-за её говорящего названия, наша насмешливая родня периодически «перемывала кости». И прочесть её вовремя я не успел. То есть, похоже, оставался лишь вариант взять на прочтение в читальный зал Ленинской библиотеки репринт 1974 года.
Но сейчас «Ничегошика» вполне могут прочитать все желающие. А кто-то и увидеть.
Спектакль студии «Селигер», 2021г.
И если бегло посмотреть, только за последние годы он был поставлен: в Красноярском крае театральным коллективом Зеленогорского дворца культуры в 2017 г., в Московской школе №717 под руководством К. Морозовой в 2019 г., в Новгородской области Демянским ЦДК «Селигер» в 2021 г., в Мытищах танцевальной студией «Калейдоскоп» в 2021 г., В Бийске музыкальным театром «Чародеи» в 2022 г.
Афиша Омского драматического театра
А вот – 2023 год: Старый Оскол - театр «Маска», Ачинский драматический театр, Уфа - студия «Мелодия», театральная студия в Людиново Калужской области. И дальше, в Орехово-Зуеве, московской области, в студии «Лицедеи» – в 2024 г. В Омске, в городском драматическом театре им Ермолаевой Л.И. – в 2025 году.
Спектакль Омского драматического театра, 2025г.
Сейчас даже появляются желающие написать «своего личного» Ничегошика в виде «сценария, переделанного с репертуара театра кукол», правда, выложив его на литературный сайт без указания автора первоисточника.
А ведь мог же когда-то, в том забытом 1985 году, именно Ногинский драмтеатр хоть чуть-чуть заинтересоваться «Ничегошиком» и даже предоставить свою сцену для его здешней премьеры. Но, чего не было, того не было.
Поделитесь с друзьями